Неточные совпадения
Тут башмачки козловые
Дед внучке торговал,
Пять раз про цену
спрашивал,
Вертел в руках, оглядывал:
Товар первейший сорт!
«Ну,
дядя! два двугривенных
Плати, не то проваливай!» —
Сказал ему купец.
Аркадий притих, а Базаров рассказал ему свою дуэль с Павлом Петровичем. Аркадий очень удивился и даже опечалился; но не почел нужным это выказать; он только
спросил, действительно ли не опасна рана его
дяди? И, получив ответ, что она — самая интересная, только не в медицинском отношении, принужденно улыбнулся, а на сердце ему и жутко сделалось, и как-то стыдно. Базаров как будто его понял.
— А что
дядя? здоров? —
спросил Аркадий, которому, несмотря на искреннюю, почти детскую радость, его наполнявшую, хотелось поскорее перевести разговор с настроения взволнованного на обыденное.
За окном шелестел дождь, гладя стекла. Вспыхнул газовый фонарь, бескровный огонь его осветил мелкий, серый бисер дождевых капель, Лидия замолчала, скрестив руки на груди, рассеянно глядя в окно. Клим
спросил: что такое
дядя Хрисанф?
«Эти славословия не могут нравиться ей», — подумал Клим, наблюдая за Диомидовым, согнувшимся над стаканом.
Дядя Хрисанф устало, жестом кота, стер пот с лица, с лысины, вытер влажную ладонь о свое плечо и
спросил Клима...
Клим подошел к
дяде, поклонился, протянул руку и опустил ее: Яков Самгин, держа в одной руке стакан с водой, пальцами другой скатывал из бумажки шарик и, облизывая губы, смотрел в лицо племянника неестественно блестящим взглядом серых глаз с опухшими веками. Глотнув воды, он поставил стакан на стол, бросил бумажный шарик на пол и, пожав руку племянника темной, костлявой рукой,
спросил глухо...
Клим искоса взглянул на мать, сидевшую у окна; хотелось
спросить: почему не подают завтрак? Но мать смотрела в окно. Тогда, опасаясь сконфузиться, он сообщил
дяде, что во флигеле живет писатель, который может рассказать о толстовцах и обо всем лучше, чем он, он же так занят науками, что…
Впереди, на черных холмах, сверкали зубастые огни трактиров; сзади, над массой города, развалившейся по невидимой земле, колыхалось розовато-желтое зарево. Клим вдруг вспомнил, что он не рассказал Пояркову о
дяде Хрисанфе и Диомидове. Это очень смутило его: как он мог забыть? Но он тотчас же сообразил, что вот и Маракуев не
спрашивает о Хрисанфе, хотя сам же сказал, что видел его в толпе. Поискав каких-то внушительных слов и не найдя их, Самгин сказал...
— Д-дядя? — недоверчиво
спросил Лютов.
— В проулок убежал, говоришь? — вдруг и очень громко
спросил Вараксин. — А вот я в проулке стоял, и вот господин этот шел проулком сюда, а мы оба никого не видали, — как же это? Зря ты,
дядя, болтаешь. Вон — артельщик говорит — саквояж, а ты — чемодан! Мебель твою дождик портит…
Он сказал несколько слов еще более грубых и заглушил ими спор, вызвав общее смущение, ехидные усмешки, иронический шепот.
Дядя Яков, больной, полулежавший на диване в груде подушек,
спросил вполголоса, изумленно...
Клим, подумав, что она слишком быстро покончила с
дядей Яковом и что это не очень прилично,
спросил...
Говорил он мрачно, решительно, очень ударяя на о и переводя угрюмые глаза с
дяди Миши на Сомову, с нее на Клима. Клим подумал, что возражать этому человеку не следует, он, пожалуй, начнет ругаться, но все-таки попробовал осторожно
спросить его по поводу цинизма; Гусаров грубовато буркнул...
— Что ты скажешь о
дяде? —
спросил он и очень удивился, услышав странный ответ...
Скотинин. Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло
дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а
дядя, вечная ему память, протрезвясь,
спросил только, целы ли ворота?
— А что,
дядя, сколько будет верст до Кокшаровки? —
спросил старовера Белоножкин.
Меня очень поразили слезы и крики беззаботного
дяди. Я
спросил бабушку, отчего он плакал и ругал и бил себя.
Притаившись, я соображал: пороть — значит расшивать платья, отданные в краску, а сечь и бить — одно и то же, видимо. Бьют лошадей, собак, кошек; в Астрахани будочники бьют персиян, — это я видел. Но я никогда не видал, чтоб так били маленьких, и хотя здесь
дядья щелкали своих то по лбу, то по затылку, — дети относились к этому равнодушно, только почесывая ушибленное место. Я не однажды
спрашивал их...
Все говорили — виноват
дядя Михаил. Естественно, что за чаем я
спросил — будут ли его сечь и пороть?
Но
дядя Петр, окружаясь дымом, ехидно
спрашивал...
Аделаида попробовала было у него
спросить: «О каком это
дяде сейчас говорили и что там такое в Петербурге случилось?» Но он пробормотал ей в ответ с самою кислою миной что-то очень неопределенное о каких-то справках и что всё это, конечно, одна нелепость.
— А те?.. Дядя-то с племянником, что в первых были? —
спросил Смолокуров, продолжая глядеть в окошко.
— Жаль мне тебя, сиротку бедную… Тяжело у дяди-то? —
спросила Варвара Петровна.
— Грамоте учишься? —
спросил у него
дядя и тотчас же одумался, что напрасно и
спрашивал о том. «Какая ему грамота, коли ходит побираться?»
— Пустит ли он даровую работницу! — сказала старая Матренушка. — Да ты пришита, что ли, к нему? Какой он тебе
дядя? Внучатным братом твоей матери доводился. И родства-то между вас никакого нет, хоть попа
спроси, и он то же скажет. Сиротинушка ты одинокая, никого-то нет у тебя сродничков, одна сама, как перстик, — вот что… Как же может он насильно держать тебя на работе? Своя у тебя теперь воля… Нáбольшего над тобой нет.
— А тебе чего хочется, Гаврилушка? Вырастешь большой, кем хочешь быть? —
спросил у него
дядя.
И Лизу с Наташей припечалили те разговоры. Стали обе они просить Веденеева, поискал бы он какого-нибудь человека, чтобы весточку он дал про Самоквасова, к
дяде его, что ли, бы съездил, его бы
спросил, а не то разузнал бы в гостинице, где Петр Степаныч останавливался.
— Какими это бронзовыми? —
спросил у Веденеева Петр Степаныч, удаленный
дядей от торговых дел и потому не имевший никакого понятия о кредите.
— Решил! он решил!.. ах ты, распостылый! — крикнула матушка, вся дрожа от волнения, и, закусив губу, подошла близко к Федосу. — Ты
спроси прежде, как
дядя с теткой решат… Он решил! Ступай с моих глаз долой, жди в девичьей, пока я надумаю, как с тобой поступить!
— То-то и есть, что деялось, — сказал
дядя Онуфрий. — Мы видели, что на небе перед полночью было… Тут-то вот и премудрая, тайная сила Творца Небесного… И про ту силу великую не то что мы, люди старые, подростки у нас знают… Петряйко! Что вечор на небе деялось? —
спросил он племянника.
— Мне-то зачем ты это расписываешь?.. —
спросила Фленушка. — Мне-то какое дело? Не я с твоим
дядей стану делить тебя.
— Поганитесь? — с легкой усмешкой
спросил Патап Максимыч, кивая
дяде Онуфрию на курильщиков.
— Нешто про нас не слыхал? —
спросил он
дядю Онуфрия.
— Знаем и мы эту матку, — ответил
дядя Онуфрий, снимая с полки крашеный ставешок и вынимая оттуда компас. — Как нам, лесникам, матки не знать? Без нее ину пору можно пропасть… Такая, что ль? —
спросил он, показывая свой компас Патапу Максимычу.
— Нешто церковники? —
спросил Патап Максимыч
дядю Онуфрия.
Чтой-то? — вдруг
спросил, прерывая свои ласки и вставая с нар,
дядя Онуфрий.
При входе Алексея с
дядей Елистратом они засуетились, и один, ровно оторвавшись от кучки товарищей, немилосердно передергивая плечами и размахивая руками, подвел «новых гостей» к порожнему столику, разостлал перед ними чистую салфетку и, подпершись о бок локтем, шепеляво
спросил, наклоняя русую голову...
— Разве еще селянку заказать? Из почек? —
спросил Алексея знакомый с трактирными кушаньями
дядя Елистрат.
— В самом деле? На ком? —
спросили и
дядя и тетка.
— Ну, а дядя-то разве не унимал? —
спросила Анна Павловна.
— Так почему же вы знаете? —
спросил Александр, подходя к
дяде.
— Я не
спрашивал, — отвечал
дядя, — в кого бы ни было — все одна дурь. В какую Любецкую? это что с бородавкой?
— Я покачал сомнительно головой, — продолжал
дядя. — «Станет он гулять каждый день!» — говорю. «
Спросите, говорит, у людей…» — «Я лучше у самого
спрошу», сказал я… Ведь неправда?
— Дело началось с пустяков, когда вы остались одни, с какого-нибудь узора, — продолжал
дядя, — ты
спросил, кому она вышивает? она отвечала «маменьке или тетеньке» или что-нибудь подобное, а сами вы дрожали как в лихорадке…
Дни два ему нездоровилось, на третий казалось лучше; едва переставляя ноги, он отправился в учебную залу; там он упал в обморок, его перенесли домой, пустили ему кровь, он пришел в себя, был в полной памяти, простился с детьми, которые молча стояли, испуганные и растерянные, около его кровати, звал их гулять и прыгать на его могилу, потом
спросил портрет Вольдемара, долго с любовью смотрел на него и сказал племяннику: «Какой бы человек мог из него выйти… да, видно, старик
дядя лучше знал…
— Я давно вас,
дядя; хотел
спросить, действительно ли великий плут и шарлатан Калиостро [Калиостро Алессандро (настоящее имя Джузеппе Бальзамо, 1743—1795) — знаменитый авантюрист.] был из масонов?
— Ну да, знаешь вот эту эпиграмму, что Лев Пушкин [Лев Пушкин — так ошибочно назван
дядя А.С.Пушкина, поэт Василий Львович Пушкин (1767—1830), которому принадлежит эпиграмма:], кажется, написал, что какой вот стихотворец был? «А сколько ему лет?» —
спрашивал Феб. — «Ему пятнадцать лет», — Эрато отвечает. — «Пятнадцать только лет, не более того, — так розгами его!»
— А это что такое у вас,
дядя? —
спросил Павел, показывая на астролябию, которая очень возбуждала его любопытство; сам собою он никак уж не мог догадаться, что это было такое.
Женечка мой все пристает ко мне и
спрашивает: «О чем это ты, maman, когда у нас
дядя Павел был, плакала с ним?» — «О глупости людской», — отвечаю я ему.
— Здоров ли,
дядя, Симонов? —
спросил он прежде всего.